«Мы нужны друг другу» - о чем эта история? О связи поколений, о том, что мы все утратили нечто очень важное: родовую память. А как ее восстановишь, если ушли и продолжают уходить из жизни те люди, которые помнили что-то такое важное для нас. Наши бабушки и дедушки, наши мамы и папы… И теперь я жалею, как и многие из вас, что ничего не записала из их рассказов, не запомнила толком, не сохранила для своих детей и внуков. Пройдет совсем немного времени и век 20-ый станет чем-то далеким и невнятным, как век 19 или 18. Что там было, как люди жили, о чем мечтали, - Бог ведает! А ведь и в те далекие времена жили наши пра-пра- бабушки и дедушки. И если бы мы знали их имена и их истории, эти века не были бы для нас чем-то пустым, безжизненным: там тянулась бы ниточка нашего Бытования, нашего Рода. А зачем вообще это нужно? И кому? Вспомните движение «Безымянный полк». 9 мая миллионы людей выходят на улицы в России и в других странах мира с фотографиями своих дедов и прадедов, которые воевали на фронтах Великой Отечественной войны, с гордостью рассказывают их истории, со слезами на глазах даже. Почему? Потому что в этот момент они ощущают себя причастными к Великой Истории: через своих предков они тоже участвуют в этих героических, небывалых доселе поражениях и победах. Это их род, их семейная история становится частью великой истории великой страны. Значит, это важно. Нам важно знать, что мы великий народ. Но все-таки какой именно мы народ? Виталий Сундаков, известный путешественник и исследователь, определил культуру как набор табу: что тот или иной человек как представитель своего народа не будет делать в таких -то условиях. Может быть, это и спорное утверждение, а может быть, и нет. Не в этом дело. Я задалась вопросом, а что я как русский человек, а я считаю себя русским человеком, не сделаю или сделаю в тот или иной момент. Не как конкретный человек, а именно как русский человек. Поняла, что не знаю. Могу предположить. Но это ведь не совсем то, что нужно. А вот наши предки, наши бабушки и дедушки, мамы и папы своими прожитыми жизнями утвердили, как именно поступают или не поступают русские люди. Акт их творения состоялся и даже завершился. И зная, как именно они жили, я могу свидетельствовать о поступках русских людей – моих предков. Но свое родовое дерево мне не восстановить – слишком много пробелов и ушедших уже людей, увы. И я думаю, что у очень многих моих современников ситуация схожая. Не у кого уже расспрашивать о том, как жили в начале 20-го века, не говоря уже о более ранних временах. Вот я и подумала: ведь история у нас, у русских людей, общая, - и радость на всех и беда на всех. Так может быть, если не удается проследить в веках истории отдельных родов, попытаться воссоздать одну, общую для всех Историю нашего Рода. Вспомнить всех тех, кого мы можем вспомнить и засвидетельствовать о них, собрать по крупицам и воссоздать нашу общую картину мира и жизни наших предков – русских людей. Если вас эта идея вдохновляет, если для вас тоже важно сохранить и вписать в общую Историю историю вашей семьи, ее отдельных членов, присоединяйтесь. Здесь важны не столько участие в каких-то значимых событиях жизни страны и мира, сколько обычные человеческие судьбы, семейные предания, истории любви ваших родителей, например. Или какие песни любила и пела ваша бабушка, как и от каких болезней лечила вас. Какие кулинарные рецепты передаются в вашей семье из поколения в поколение. Какие письма писал дедушка бабушке с фронта, а может быть даже стихи. И, конечно, фотографии, на которых запечатлены ваши дорогие и любимые – по возможности с подписями. Очень важно, чтобы прозвучали подлинные имена, фамилии, у женщин – девичьи фамилии, а также даты рождения и смерти, если таковые сохранились и известны, а также место, где родился ваш родной человек. Присылайте свои истории, фотографии (сканы) на почтовый адрес: nguttenlokher@mail.ru. Постарайтесь передать рассказ как можно точнее, сохранив особенности речи дорогого вам человека, если у вас есть возможность записать историю из первых уст. Если по воспоминаниям, то, может быть, вы вспомните какие-то характерные словечки, обороты речи – это все очень важно, потому что показывает строй мысли, образное восприятие, мироощущение целой эпохи и людей ее проживавших. С уважением, Надежда Гуттенлохер.
Моя бабушка Анастасия Даниловна Торощина (в центре сидит) и мама Мария Михайловна Торощина (слева). Справа стоит младший мамин брат Иван Михайлович Торощин. Послевоенное фото.
19.04.2017
История Анастасии Даниловны Торощиной,рассказанная ее внучкой Надеждой Бургардовной Гуттенлохер.
Чем чаще я думаю о ней, погружаясь в мир воспоминаний детства, тем больше мое сердце трогают мелочи, связанные с бабушкой, тем больше мне хочется поговорить о ней еще. Волосы у нее были не густые, но и не седые совсем, - примерно половина оставалось черной. Она расчесывала их гребнем во все стороны и на лицо тоже. Потом ставила указательный палец себе на нос и вела им кверху до затылка, получая при этом ровный пробор посередине головы. Затем она заплетала волосы в небольшую косицу, в которую непременно вплетала какой-то лоскут или веревочку и завязывала на конце в узелок. Всю эту красоту бабушка прятала под платок, - его, мне кажется баба Тася не снимала ни днем, ни ночью. Она и меня так учила делать пробор, когда я плела свою косицу, а то и две. Мое первое, самое раннее воспоминание тоже связано с ней, с бабушкой. Я стою подле батареи – помните, такие чугунные «гармошки», - при чем она существенно выше меня. Бабушка сидит передо мной на полу, расставив ноги, рядом брат мой Валерка, – он меня на целый год старше. Кажется, на мне были ползунки, по крайней мере, я такой себя вижу. И вот я русским языком объясняю бабушке, что мне нужна «жевка». Люди моего поколения, наверняка, помнят, что это такое. А кто не знает, в двух словах: кусочек хлеба разжевывался, заворачивался в лоскут марли, и его давали ребенку сосать. Кстати, «жевку» давали детям, если у них еще не было зубов. Мне очень нравился вкус этого хлеба. Но бабушка никак не могла сообразить, чего я от нее хочу: то бутылочку мне сунет, то соску-пустышку, - такие здоровые оранжевые резиновые штуки, помните? Я уже начала хныкать и объяснять непонятливой бабе Тасе, что мне нужно, на повышенных тонах. Валера, наконец, догадался, о чем речь, и все сложилось: через пару минут во рту было долгожданная «жевка». Еще одно раннее воспоминание: бабушка пошла со мной на прогулку. Это летний вечерок, уже не жарко – мы жили в Семипалатинске, а там лето такое настоящее, жаркое, как положено. Какое счастье! Бабушка расположилась на скамеечке возле стола, за котором мужчины нашего двора по вечерам собирались, чтобы играть в карты или домино. При этом они, как это водилось, щелкали семечки. Вкусняшки, которые мне очень нравились, но по какой-то причине мне их не давали. Не знаю, почему. К бабушке подошли соседки и завязалась беседа о том, о сем. До меня уже никому не было дела. Я опустилась под стол и начала перебирать шелуху от подсолнечника в надежде отыскать целую семечку, – они иногда падают на пол – или даже зернышко. Что мне влетит, если бабушка заметит, чем я занимаюсь, я знала, но отказать себе в удовольствии испытать удачу не могла. Какой она была, моя бабушка, я не знаю – не могу сказать, она просто была частью моей жизни, огромного малопонятного мира. Помню, она была сдержанной, молчаливой, с нами не сюсюкала, но и не особенно строжилась. Когда мы с братом расшалимся сверх всякой меры или начнем тузить друг друга, она брала в руки тапок. Выглядело это внушительно, но практически ничем нам не грозило. Для нас бабушкин строгач тоже была веселая игра. Мы бежали в спальню, забирались под большую кровать в самый дальний угол и с радостным нетерпением ожидали расправы. Баба Тася опускалась на колени перед кроватью и пыталась достать нас тапком, но где уж ей! В сердцах она кидала в нас все тем же тапочком и уходила. А мы выбирались из-под кровати вместе с обувью и просили у бабушки прощения. Она сердилась, что «нас мир не берет», а мы клятвенно обещали, что «больше так никогда-никогда не будем». И она нас прощала, всегда прощала, говорила только: «Анчутки! Вот приедут отец с матерью, тогда узнаете!» А еще мне хорошо запомнилось, как мы в последний раз приехали в Чаячье, в бабушкину деревню, в ее родной дом, где тогда жил со своей семьей старший сын Василий. Баба Тася тосковала по своей родине, и почти каждое лето мы втроем проводили в деревне целый месяц. Дом-то был не большой: сени, вместительная кухня с русской печью, большая комната и спальня, которую хозяева предоставляли в наше полное распоряжение. Бабушка спала на кровати, а мы с братом на полу – на огромной жаркой перине. Мама оставляла деньги на наше содержание, но все же хозяев мы явно стесняли. Валя - старшая дочь дяди Васи и тети Лены – уже жила отдельно, Толик служил в армии, а Таня еще жила с родителями. Одним словом, нас в этом небольшом доме ютилось 6 человек. И однажды ранним утром домой вернулся Анатолий, любимый сынок, которого счастливым родителям и положить-то было некуда. У них состоялся разговор с бабушкой, из которого следовало, что нам пора уезжать. Наверняка, они сказали об этом в мягкой форме, но бабушка все равно обиделась. Как сейчас помню, она села возле печки, по ее морщинистым щекам текли слезы. Она достала свой платочек, в узелках которого хранились все ее деньги. Набралось меньше двух рублей, в любом случае, билеты до Семипалатинска на эти деньги не купишь. Но этого должно было хватить на пригородный поезд до Барнаула, где жили еще два бабушкиных сына – Николай и Иван. Мы решили ехать. Я написала маме письмо, чтобы она поскорее забрала нас, что мы больше не хотим гостить у дяди Васи и поедем в Барнаул. Там нам предстояло прожить примерно неделю. Сначала мы приехали к дяде Ване, и оказались совсем не кстати. Дядя Ваня был на грани развода со своей женой Лидой, они страшно и беспрерывно ругались, даже наш приезд ничего не изменил в их взаимоотношениях. Мы переночевали с дороги и решили ехать дальше – к дяде Коле. Утром дядя Ваня проводил нас туда, поскольку их семья переехала, и бабушка не знала адреса. И вот случилось настоящее чудо – мы обрели дом и покой! Нас так встретили, так нам обрадовались, что от души сразу отлегло: мы, наконец, дома и не гонимы. А ведь квартира у них была совсем не большая – двухкомнатная «распашонка» с кухней в 6 кв. м. Но нам она казалась огромной, просторной, где всем есть место. Огромное спасибо им – дяде Коле, тете Шуре и двоюродной сестре Надежде – и низкий поклон! Даже бабушка, как мне казалось, утешилась. А однажды солнечным, свежим утром приехала мама, и мы с жалобами и со слезами бросились к ней. Наконец-то, закончились наши мытарства, и мы едем домой! Когда баба Тася слегла, -произошло это как-то незаметно, постепенно, как будто она устала от жизни, «выработалась», - забота о ней в дневное время стала нашей с братом обязанностью. Родители повесили замок на кухню – они боялись, что бабушка зажжет газовую плиту и забудет о ней, и тогда может случится беда. В старых плитах, если огонь погас, газ продолжал выходить из форсунок, а это грозило большой бедой: чиркнул спичкой - и взрыв! Поэтому, собираясь в школу или сразу после школы - в зависимости от того, в какую смену училась, - я разогревала бабушке еду. Обычно это был суп, в который она крошила хлеб, и теплая вода. Баба Тася не пила чай и ела совсем немного. После ее смерти, а это случилось в первый год, как я уехала из дома, поступив в Новосибирске в университет, мне часто снился сон, который был для меня настоящим кошмаром, что я забыла покормить бабушку или дать ей воды. Хотя в реальной жизни такого не случалось, во сне я испытывала такие угрызения совести, такой ужас от содеянного, даже не знаю почему. Может быть потому, что только после того, как ее не стала, поняла, как много она для меня значила, каким важным человеком была в моей жизни. А еще бабушка частенько приходила ко мне во сне, и я радовалась несказанно, обнимала ее, говорила, как по ней скучала, как ее люблю! А потом приходило понимание, что она ведь умерла. Я пугалась того, что обнимаю умершего человека, и старалась освободиться от ее объятий – потихонечку, аккуратно, чтобы не обидеть ее своим страхом. Но все равно возникала неловкость. Она наверняка все понимала, но прощала меня… Сейчас я не испугалась бы, но бабушка мне уже давно не снится.
Моя мама Мария Михайловна Гуттенлохер и бабушка Анастасия Даниловна Торощина. 1974 год. Бабушка надела, по нашему настоянию, мамину синюю нарядную кофточку - своей праздничной одежды у нее не было.
Я хочу рассказать о своей бабушке Анастасии Даниловне Торощиной, урожденной Котовой, крестьянке. Она родилась «на Троицу» в 1898 году, а умерла в апреле 1980 года в Семипалатинске, моем родном городе. Где именно она появилась на свет Божий, я не знаю, но родной дом моей бабушки был в селе Чаячье Топчихинского района Алтайского края. Мы приезжали туда вместе с бабой Тасей – так ее все звали - и моим братом Валерой каждое лето на целый месяц деревенской жизни. Когда я узнала, что бабушка родилась и жила еще «при царе», вот уж удивилась. Меня сильно занимали вопросы, как именно крестьян «угнетали» в «царское время», была ли бабушкина семья бедной или богатой, как была устроена их жизнь. И в детстве я часто приставала к бабе Тасе с расспросами, но она не любила придаваться воспоминаниям, отвечала односложно и явно неохотно. Что жили, как все, бедными не были, не голодали, много работали, скотину держали. Мама вмешивалась в наш разговор и добавляла, что у бабушкиных родителей одних коней было только больше десяти, столько же коров, а мелкий скот никто и не считал, был свой надел земли, мельница. Работать приходилось очень много, хозяйство большое, но и семья немалая – 12 детей. Помню, меня эта цифра просто поразила, вот семья дак семья! При Советской власти такие большие семьи были редкостью. Женщина, родившая 3 детей, становилась матерью-героиней, за что получала соответствующую медаль и кое-какие льготы. Потом мама тихонько рассказала, что семью бабушки во времена коллективизации раскулачили – отобрали скот, землю, имущество, оставили нищими. Что стало с родителями бабушки, ее братьями и сестрами, я не знаю, не помню, рассказывали ли мне о них. Баба Тася на эту тему мне вообще ничего не говорила, видимо, боялась: жизнь научила быть осторожной и не говорить лишнего. У самой бабушки было 7 детей: Гавриил Михайлович Торощин (пропал без вести во время Великой Отечественной войны), Василий Михайлович (воевал и дошел до Берлина), Николай Михайлович, моя мама Мария Михайловна (родилась 25 декабря 1930 года, умерла 14 сентября 2012 года), Иван Михайлович Торощин. Были еще близнецы, которые родились перед самой войной, когда бабушкиного мужа Михаила Афанасьевича Торощина забрали в трудовую армию (принудительные работы), но они не выжили. Помню, меня очень поразила история о том, как баба Тася ездила к мужу. В то-то голодное время она собрала целый мешок –холщовый заплечный-сухарей, чтобы спасти жизнь мужа. В поезде, на котором ей нужно было ехать, мест не было даже в тамбуре, и бабушка два перегона ехала на подножке, держась за поручни. Она привезла мужу гостинцы, но сухари украли, и дедушка не выжил в трудармии. В деревне не было мужчин и не было скота – коней, и мама рассказывала, что бабушка и другие женщины весною впрягались в плуг вместо лошадей, чтобы вспахать землю и засеять ее зерном для фронта. Мама говорила, что они голодали, ели крапиву и лебеду, что хлеба не было совсем. А мне было невдомек, как можно голодать в деревне, когда есть огород - картошка, овощи, есть корова, а значит, молоко, птица?! Но она говорила, что для фронта изымалось не только то, что было выращено в колхозе, но и то, что выращивалось в личном хозяйстве: каждый двор должен был сдать определенное количество молока, мяса, яиц и т.д. и зачастую показатели эти были просто неподъемными. Мамин брат Николай пас овец, и однажды не усмотрел за скотиной: волки задрали нескольких овец. Бабушка старалась, как могла, спасти сына от тюрьмы, но ничего не помогло: подростка осудили. Бабушка была строгой и решительной женщиной. Когда у мамы в первом браке умер сын Витя – он заболел еще в младенчестве и спасти его не удалось, бабушка приехала к маме в Барнаул. Увидев, как плохо она жила с мужем, баба Тася сказала: «Собирайся, ты здесь не останешься». И мамин муж не посмел ей возразить, сказать хоть слово поперек, хотя характером отличался буйным, скандальным. Я спрашивала маму, как она оказалась в Семипалатинске, она отвечала, что пришла на железнодорожную станцию – Топчиха, и какой поезд пришел первым, на том и поехала. В Семипалатинске она устроилась в Дом Отдыха на острове Кирова и там работала сначала посудомойкой, а потом официанткой. Там она познакомилась с моим папой Гуттенлохером Бургардом Рудольфовичем (родился 28 июля 1935 года, умер 13 апреля 2003 года) и в 1959 году они поженились. Когда родился Валера - 27 января 1960 года, мы еще жили в бараке, а когда родилась я -18 октября 1961 года, то нам дали двухкомнатную квартиру в доме 16 на ул. Селевина. И бабушка перехала к нам жить и присматривать за нами. Помню, прошел слух, что через нашу улицу будет проезжать «второй космонавт» Герман Титов. Как оказалась, он приезжал в Семипалатинск в 1968 году на празднование 250-летия нашего города. Помню, что было лето, мы вместе с бабушкой и Валерой стояли вдоль дороги в толпе людей, которые вышли из соседних домов, чтобы поприветствовать космонавта. И машины проехали, не помню было их две или три, все кричали Ура! махали руками, и мы тоже. Машины были открытые, ехали медленно, чтобы можно было разглядеть Героя Советского Союза. Но других подробностей в моем детском сознании не запечатлелось. После этого нашу улицу переименовали в Титова. Какой я запомнила бабушку? Она была высокая – около 165-170 см, а мои мама и папа были маленькими 150 – 155 см - дети войны из-за голода и лишений не выросли. Помню, что она носила исподнюю рубаху примерно до колен, сверху надевала нижнюю юбку, а потом верхнюю ниже колен. Зимой количество юбок могло увеличиваться. Юбки у бабушки были простые, хлопчатобумажные в мелкий рисунок, присборенные на талии без карманов, без пуговиц и молний, но зато на завязках. Пояс, к которому пришивалась юбка, имел длинные концы и завязывался на узел или на бантик. Кофта у нее была такая же простая, прямая по крою, спереди на пуговицах. Поверх юбки бабушка носила фартук, в котором имелись карманы. В нем у бабы Таси был носовой платок, который заменял ей кошелек – в угол платка она заворачивала мелочь и завязывала в узел. Голову она всегда покрывала платком, который завязывала спереди под подбородком. На шее носила простой крестик на веревочке. Она была сдержанной и молчаливой, больше слушала, чем говорила с соседками, когда выходила погулять во двор вместе с нами. Помню, что соседи ее очень уважали и, когда баба Тася слегла, приходили ее навещать, расспрашивали о здоровье. Бабушка была верующей, когда все ложились спать и выключали свет, она вставала на колени и тихо молилась, помню, крестилась и касалась лбом пола. На православные праздники, такие как «Рожество» (именно так говорила бабушка) и «Паску» она обязательно ходила в церковь на всенощные, конечно, пока было здоровье и силы. Думаю, именно она настояла на том, чтобы меня и Валеру крестили в младенчестве. А на Пасху баба Тася носила куличи и крашенные в луковой шелухе яйца для освящения в храм. Смысл этих деяний мне был неясен совершенно, но бабушка не спешила рассказывать об этом, видимо, из-за моего атеистического настроя. Я была в этом смысле совершенно продуктом своей эпохи: в Бога не верила, но зато верила в коммунистические идеалы. И пыталась донести до бабушки общеизвестные истины, что-де Юрий Гагарин в космос летал и там никакого бога не заметил, где он там, на облаках что ли сидит? Бабушка на меня сердилась, стояла на своем, что Бог есть, и в сердцах называла меня «анчутка» или «анчихрист». Когда мы были уже постарше и ходили в среднюю школу, в класс может 5 или 6, у бабушки стало плохо с памятью, и она перестала узнавать места, где находилась, хотя вся округа была ей известна доподлинно. Бывало, выйдет летом на улицу посидеть на табуретке в зимнем пальто и в черных теплых войлочных тапочках с меховой оторочкой, смотришь, и нет ее, ушла. Мы за ней приглядывали, но бывает заиграешься, отвлечешься на пол часика, а ее уже и след простыл. Мы тогда собирали всю детвору нашего дома и соседних, разбивались на группы и прочесывали окрестности: «Бабушка потерялась!» Взрослые, бывало, тоже подключались к поиску, но дети проворнее, шустрее. Почему так получалось? Конечно же, для нас это было приключение – поиск потерявшегося человека, но и к бабушке в нашем доме и дворе относились очень тепло, с большим уважением. А потом образ жизни у нас был дворовый – играли все вместе, ставили спектакли, на которые приглашали взрослых, разбивали весной цветники и поливали грядки все лето, убирали дворы и ремонтировали подъезды. Дети тогда многое умели и относились ко взрослым, пожилым людям с большим уважением. Бабушку мы находили нередко далеко от дома. Помню, однажды мы встретили ее совсем уже выбившуюся из сил, пальто было все в пыли, - видно, бабушка падала, мы на автобусе доехали до дома. Баба Тася была так рада: она уже и не чаяла найти свой дом. А когда мы вернулись, помню, она вдруг встала на колени перед мамой и папой и стала просить прощение, что ушла, и благодарить, что ее нашли. Меня это так поразило, мы стали ее поднимать и утешать, что никто на нее не сердится, что мы и сами так рады, что бабуся наша нашлась. Не знаю, была ли бабушка знахаркой, может быть, раньше все женщины умели заговаривать кровь, лечить заговорами ячмени, хлебом - гнойничковые ранки, подбирать травки от той или иной хвори и т.д. Но бабушка точно умела это делать. Помню она шептала какие-то странные слова, которые казались мне несуразными, над моей разбитой коленкой. Почему я тогда не спросила ее, что они значат, не записала эти волшебные формулы? Увы, тогда ее знания казались мне экзотикой, которая плохо вписывалась в мою повседневную жизнь. Тогда я знала и воспринимала только одну реальность – ту, которую можно потрогать руками, и называлась она «социалистическим реализмом». Бабушка очень скучала по своим сыновьям, которые, конечно же, не часто радовали ее своими визитами – работа, семья, дети, у всех полно забот. Но моя мама нашла эффективный способ собрать всех вместе и сразу. Разослала своим братьям телеграммы с одинаковым текстом, что со здоровьем у бабушки совсем плохо, и что если хотите попрощаться, приезжайте. На следующий же день все трое вместе с женами были у бабушкиной постели. Жестоко, конечно, но как счастлива была баба Тася! Так что обида и раздражение родни быстро сходили на нет, накрывали стол, пели и плясали. И бабушка тоже, пригубив рюмочку, пела свою любимую казацкую песню «Скакал казак через долину». Два или три раза этот трюк срабатывал точно. Вот такой резкой и отчаянной, выходит, была моя мама.
На фото: моя бабушка Анастасия Даниловна Торощина (1898-1980).С чьим ребенком она водилась в тот момент, я не знаю.